*

Спасибо Hopkins

Облака летят так быстро. Просто и невероятно. Вопреки сознанию из комнаты на улицу летят обрывки фраз. Они размываются по футбольному полю балкона и оседают кислотными осадками в ночной тель-авив. Город не слышит. Ему не слышно как скрипят сирены, жужжат автомобили, гудят летние террасы ресторанов. Я вязну в жаре и ветре.
Идея попить, чтобы хорошо поспать принесла однозначные плоды. 

Ask nothing, expect nothing and accept everything.

Кружат и окружают отрицания и восклицания. Вежливые улыбки обгоняют дружелюбные приветствия. Пятна рабочих  распадаются по стройке. Вверх по подъемному крану карабкается кабинка крановщика. Все выше и выше, и выше... Еще глоток и я поднимаюсь вместе с ним. 

That's it.

Меня развалило в кресле. Воздух шестого этажа закладывает уши, и тихий шепот высоток захватывает, сплетает. Из глубины срывается крик серены. Два месяца учат определять профессиональную принадлежность звука. 

I say to myself every day, 

Утомительные, долгие, стекающие по песочным часам  минуты работы. Красные и омерзительные прожилки глазного яблока.  Ноутбук всосал лучшие идеи нашего поколения. Мы - наглядное доказательство офисной культуры, чавкающей очевидностью.

like a meditation:

Минуты, минуты. Это оказалось легко. Мы привыкли отсчитывать свою жизнь часами, которые становятся billables. Отрезки времени стали проходом в сечение денежного измерения времени, затраченного на успех компании. И мы торопимся успеть стать навязанной, но от того не менее желанной, мечтой. 

"It's none of my business what people say of me or think of me.

Успешные и застывшие в своей частности. Закрытые на действительноть глаза стали нашей верой. В степени отчаяния, которой достигают специально обученные мастера, забыты быстрый полет свежего ветра и медленный вкус свежей булочки.

I am what I am and I do what I do for fun and it's all in the game. 

Это хоровод камней, мир матрешек, в котором бесполезное прячется за удерживаемыми понятиями каждого застывшего дня. Карточный домик и в его вершине предусмотрительно вставлен эффект домино. Пирамида возводится, чтобы оказаться разрушенной, а разрозненные бессвязности вбиваются сваями. Они упруго держат оборону.

The wonderful game, the play of life on life itself. 

Я лежу на скамеечке этого парка. Ранний фонарь светит сквозь листву. Мне нравится искусственный свет и то, как он пробивается через листья. Простой изумрудный источник уединения и единения. Мы с деревом наслаждаемся вечерним фотосинтезом.

Nothing to win, nothing to lose, nothing to win, nothing to prove.

Оживленный поток нейронов несет мысли в разные стороны. Частокол сомнений, переживаний, планов. К чему готов я - к чему нам предстоит подготовиться. Под звуки городских труб, отграется в пустые ворота очередная партия необозримой оркестровой ямы.

No sweat, no big deal. 

Медленней. Еще медленней. Почти конечная. Только сердце никак не соглашается замереть. Стучит, подгоняет, не успевает за мягкой поступью умиротворения. Ну и я не знаю как идти в ладу с этим ритмом. Так и портим другу другу жизнь. У него нету идеи. У меня правильных слов, чтобы ее выразить.

Because of myself I am nothing, and of myself I've been nothing.

День проплыл мимо и вместе со мной. Мы с ним друг друга не запомнили. Мы приготовились к следующей неделе. Нас ждет  период разговоров и расчетов. Недоделанное прошлое станет буднем и наполнит сутки. Кто кого ограничивает? Относительность? Похоже. И все же в этом настоящем я не готов поймать течение. Наверное, остается начать плыть против него.  

 Спасибо Anthony Hopkins за предоставленные слова и oliver89  
*

Путь жида_0

 Лечу некрасивым самолетом в Израиль. Перспективы - 50/50. Хотелось бы обозначить соотношение более благоприятно или хотя бы точно. Но я пролетаю над облаками в маленьком, беленьком боинге и не хочу ничего.. Похоже поэтому и лечу. Лечу, чтобы захотеть. 
Последние восемь месяцев работы было много. Почти по-настоящему, до предела. Только каждый тяжелый день как в тумане. Его будто бы нет, и вспомнить его также трудно, как сон, что был вот только что, еще минутку назад цеплялся за сознание, а теперь оставил только налет, пыль, которую сдует время.
Джоди Фостер, дай ей бог здоровья, умной женщине, сказала, что не хотела бы вернуться в свои 20 лет. Потому что это время страха и смятения, и никто не должен жить в постоянном страхе и смятении. Увы моим 23-м полным, по паспорту. Не ощущаю я ни смятения, ни страха. А может и ощущаю? Только боюсь в этом отдать себе отчет. А почему? Наверное, мерзко, вот так, без плана Б посмотреть на свою цыплячью шейку, свиную тушку, глазки кроличьи. Увидеть старые вопросы. И ответы.
Хочется быть человеком из нержавейки. А хрен с ним, хоть бы из алюминия. Нет, еще лучше - человеком из пенопласта, чтобы быть легким и приятным на ощупь. Упругим и потому, мгновенно улавливающим и усваивающим любое давление.
Не знаю, что веселого в пенопласте, но хочется быть веселым и неунывающим. И искренне, по полной, до самого последнего в очереди, конца, счастливым. 

*

Путь жида_א

Нелегко, неприятно и не хочется понимать, что значит быть евреем? С не малой долей уверенности можно утверждать, что это не значит вообще ничего. Разве есть в принципе, что обсуждать, когда говорят о национальных принадлежностях. Ведь никто не спрашивает у золотого ретривера, каково это быть золотоым ретривером, гордиться ли он своей породой, хотел бы он родиться таксой или, если просить о несбыточном, ламантином.
Национальность, как проллапс митрального клапана или длина полового члена есть факт. Мы признаем факт, пропускаем его через себя и идем дальше. Или... Или делаем операцию на открытом сердце. Или уринопластику.С национальностью что-то поделать труднее. Поэтому на нее лучше всего забить.
Идеальный способ забить большой литой и прочный болт на то, что ты еврей - это приехать в Израиль. Здесь всем
плевать на твое обрезание, курчавые волосы и дедушку Моисея Абрамовича. Здесь нельзя получить в глаз за то, что ты еврей. Только ракету. И то, она не будет адресована непосредственно тебе. Она будет, скажем так, отражать неудачное геополитеческое расположение страны. От этого, конечно, не станет легче, но зато и чувства, твои, задеты не будут.
  
               
Я сижу на почти чистой скамеечке в парке рядом с центральной станцией железнодорожного вокзала Тель-Авива. Я сижу под деревом, которое будто специально вывели такой формы, чтобы под ним было приятно сидеть именно мне. Еще под ним видимо приятно справлять свою собачью нужду местным песикам. Я не вижу никаких следов, но мухи и характерный запах говорят сами за себя. Хотя, ароматы скорее напоминают старый добрый советский подъезд. Привет с родины, как и многое в этой странной стране. Мухи какое-то время проявляли ко мне интерес. Что же, их не обманешь - дерьма во мне не мало. Я, бывает, обманываю, хороших людей, не уважаю старших и вообще сторонник эфтаназии и проституции.
Вокруг раскиданы пальмы и окурки. Я не имею возможности посадить пальму, поэтому кидаю рядом со скомейкой очередной чинарик. Мне не стыдно. В сотне метров какие-то афро-израильские ребята машут короткими мечами. Красиво, как в кино. Никогда не видел, чтобы дома молодые парни пришли в парк, отрабатывать приемы боевых искусств. Только на день ВДВ, но это, наверное, не то. Дома они бы пришли засадить пивасика и харкнуть разок, другой на клумбы. Это, понятно, еще не повод, но такое ощущение, что будь моя воля - две трети населения родины из паспорта были бы химически кастрированы в порядке рутинной борьбы вселенной с дибилизмом, в целом, и "колхозниками", в частности.
Меня постепенно окружают. Местные птички. Я буду называть их НЛО, потому что мной они не опознаны и, очевидно, умеют летать. У них походка и взгяд стервятников, притом что размером НЛО с грача. Их набралось порядком, целая банда. Но, видимо, соотнося наши весовые категории они сочли меня не достойным нападения и сосредоточились на каком-то пакете. Обидно, я рассчитывал познакомиться. Предмет их атаки - увесистая на вид полиэтиленовая авоська абсолютно без какого-то ни было присмотра. Согласно израильской мифологии, любой прохожий должен был мгновенно засечь такой непорядок и сообщить куда надо, чтобы специально дрессированные люди взорвали этот пакет к ебени матери. Ладно раз всем все равно, то и я кипишить не буду. Может, это нужный пакет. К тому же НЛО в нем явно разочаровались и теперь, рассредоточились на местности и с умным видом долбят клювами что-то в траве. Пойду и я подолблю, что бог послал. Тем более, что он близко как никогда (в паре часов езды, в Иерусалиме) и может быть расщедрился на питу с сосиской и перчиками.
*

За годом год

  Окружающие отходят от нового года. Некоторые бодро, внушая оптимизм уверенным шагом и ясным взглядом. Другие отступают от праздника, поджав хвост и потупив глаза. Последних больше и, как сговорившись, они рассредоточились по моей жилплощади, не проявляя никакого стремления разойтись миром.  Агрессии, правда, они тоже не проявляют. Наверное, не могут.
 Хороший приятель играет в тетрис в уборной. Каждый раз, когда очередной уровень игры завершается, он дискантом воет "лаванда, горная лаванда". Попытки выгнать игнорирует. Думаю, прибегнуть к крайнему средству и наврать, что в стране девальвация рубля (он деловой человек - должен испугаться), но это надо дождаться понедельника, когда объявят новый курс. Кстати, может и врать не придется.
  Две когда-то милые девушки, неизвестного происхождения, спят на моей кровати и всю ее помяли. Даже те, кто в сознании, отказываются объяснить, зачем они там и когда их можно будет выносить.
  Остальная компания, разной степени знакомства, бродит по квартире в броуновском порядке. Они вяло натыкаются на подсохшее съестное и прочуховшееся спиртное, съедают и выпивают его за неимением другой альтернативы и бредут дальше. Ко мне гости проявляют не больше интереса, чем к холодильнику, или, скажем, адронному колайдеру. Не подумайте, что у меня дома есть какой бы то ни было колайдер, пускай не адронный, но, будь он даже подставкой для телевизора  - это не вызвало бы ажиотажа. Почему на работу завтра нужно только мне - это загадка. 
 

 
     Когда нас угораздило растерять ощущение чуда? Черт с ним, с конкретным моментом, но сколько можно хэппиньюерить? В дни, предназначенные для света, детских улыбок на взрослых лицах, мы оказываемся не способны удивлять себя и близких. Подарками, словами, отношением. Нам стало слишком тяжело вспоминать свое детство и возвращаться туда. На пару дней. Скажу за себя. Черта, которую я остался способен провести, заключается в тяжести пьянки. И люди разнятся по тому же признаку. Начальник - ужрался, любимая друга - напилась, вон того, которого не знаю - только пригубил. Шутки об этом. И дома, и в телевизоре. Может я не в суть смотрю. А все равно печально. Пойду напишу Санта Клаусу в Лапландию письмо. Без пожеланий. Просто от души.
*

Шкада

Сделал выбор и в спячку, дрему, кому, бессознательное невминиямое по фрейду и шопегауэру. Опустил руку в урну и забыть, забить, забыться. Тепло, уютно, покойн. Никто не виноват. Очень даже просто. Они такие - мы другие. Ничего не поделаешь. Не потому что не пытался. О, пропобавали. Дубинку, сапог, кулак. Не понравилось.
 
  
Правда с нами. В том, видать вся проблема. Кому-то правда, а кому-то звериная хитрость. Пока одни рефлексируют, сопереживают - другие идут, бьют, делают. НУ и на кой нужна такая правда, после которой только опустошенность и жалость. Лады. Сделаем вид, что главное не результат, что их победа пиррова, что насилием ничего не решить. А толку с самообмана? Теперь униженные сидят за то, что не подняли руку. Могли сесть за то, что подняли. Или взять свое. И сжечь, растоптать, снести. Могли грызть, колотить, наплевать на право и лево. Почему все это сойдет для парня в черной форме и пустым взглядом и не годится для меня? Пускай я боялся больше него, но я шел рискнуть. По своей воле. Не вопрос, прикроемся какими-то гуманизмами и демократизмами. А детям, что расскажем? "Извини, сынок, ты живешь в жопе, потому что папка у тебя уважает свободу другой личности. Но ты, сыночка, не расстраивайся. Выростешь, станешь большим и тоже сможешь просрать свою свободу."  Такую беспомощность мужчина может испытать, когда близкий умирает. Судьба. Жизнь. Мир праху. Все. Больше никогда, ни при каких. Иначе ты себе не хозяин, не в ответе за слово и дело. Ты тряпка, импотент, кусок себя настоящего. И вот этого я не прощу им.
  Не дарую яму нiколi. Буду памятаць да апошняга кроку. I не у тым справа, што iснуе нейкая адказнасць за краiну, бо я не беларус, не мая зямля, не мой народ, не мая мова. Але гэта мае ладдзя роспачы i гарбата, мае неман i аблокi, мае густы и пахi. Мая iстота.
*

Найдешь конец ты наконец?

 Бегающие крокодилы, что мужчина вправе потребовать от женщины, трудовые бредни в разгар бизнес-сезона и другие приятные особенности дружеской беседы под градусом в почти интересном, но правдивом протоколе, записанном в состоянии похмелья на трезвую голову...

- Что ты хочешь этим сказать?
- Ничего. То есть хочу, но не получается. Предлагаю выпить и простецки не заморачиваться. Мысль, она придет. Либо нет.
- Сильный собеседник. За отсутствием аргумента - вовлекает противную сторону в сеть приятельской фамильярности и псевдо-согласия. И это для того, чтобы...Чтобы дурман, вызванный алкоголем. Алкоголи.., алкотиче.., алкоголитический дурман. Сука, что-то слово слишком длинное!
- Дружище, ты загнался. Или тебя, как винни-мать-его-пуха, длинные слова только растраивают. Держи рюмку и подумай о прекрасном.
- О нулевом сальдо?
- Хм, я скорее подразумевал женщин. Хотя бы одну, симпотичную и веселую. Как та, что бросила тебя в прошлом месяце.
- Беги ты на хер.
- Сам дурак.

      Мы пили совершенно по-поросячьи. С густо нарезанной сыровяленной колбасой, чесночными булочками и корнюшонами. Под абожуром, но не выключая телефизора. Наш разговор был расхлябан и прекрасен. В унисон с хлебной каплей, без груза ответственности и противовесов завтрашнего дня. Мы отмечали окончание первой недели начала сезона, печально известного в среде аудиторов, банкиров, финансистов и иных сугубых, крючкотворых очковтирателей. Двое. Единственные, нарушающие неписанные правила нерасширения статуса коллег в роль приятелей.

- Но как они это делают!?
- Сам постоянно поражаюсь. Кто?
- Крокодилы. Или аллигаторы. Ученые еще не сошлись во мнении. Как они бегают! Просто нечестно, что такаое большое и сильное может быстро перемещаться по плосткости.
- Эк, тебя кроет. Не печалься. Крокодил такая скотина, что все равно долго бежать не может. Он перегривается и умирает от печеночной колики.
- Да. Давай за Усейна Болта по одной.
- За болта всегда. Только тогда и за гея.
- За какого?
- Тайсона Гея, у которого ноги короче и воля сильнее. Ибо вера в длинные ноги от лукавого.
- Молодец. Так и запишем. На корпоратив новогодний поедешь&
- Я щас встану, если смогу, и уйду из этой квартиры, если найду выход.
- Извини.
- Я сказал, пошел ты.
- Правда. Я не хотел.
- Ладно.
- Просто... Ты же знаешь. Ну.
- Мой дружище. Прости. Мы же знаем. Только работа, и она нас не изменит, а мы не изменим себе. Так?
- Не забыл. Господи.  Хреново все.

      Жванецкий сказал "мы пили, чтобы говорить". Как прав. Как страшно прав по содеражнию и остро недостаточен по форме. Мы пьем, чтобы не боятся. Не от страха, но в его честь. Страшась неверного слова, неуместого момента и даже пустой тишины. Напуганные условиями и условностями, ограниченные вбитой каждым одинаковым днем трусостью. Поэтому мы выкрикиваем мнение в пьяне. Жалко. И не шепчем его на ухо. Твердо. Просрав истину в споре - ищем ее в вине. Таков последний доступный предел, единственная допустимая грань. Чистый спирт. Мутный взор. И слеза.

- Как проект?
- Неплохо. Хуже, что это годовой и его надо закрывать. А у тебя review?
- Ага. Рэую.
- И чего они хотят.
- Чтобы было красиво там, где любой фредди крюгер поседел бы.
- Зато ночевать будешь дома.
- Ты говори, если что - своих к тебе подключу.
- А если они проболтаются? Знаешь же политику: "один проект - одна команда". Сами бы, суки попробовали.
- Будут открывать рты... В общем, пускай потом не обижаются. Будут у меня общественные сортиры аудировать.
- Ух, разошелся.
- Ну, чего-то меня. Может сивуха?
- Обижаешь, чистый самогон. Кстати, кто это была?
- Я на такие вопросы без личного психиатора не отвечаю.
- Как хочешь, но если она из бухгалтеров - ты мне ни брат и водку пополам.
- Из отдела кадров.
- Какие в кадрах, э... Люди, леди. Девушки.
- Сым ты лядь. Прицепился. Такой клиент поскудный, а тут такая приятная и руки ухоженные.
- Тебе лишь бы лапки были мягкие.
- Зато ты пока будешь ждать Мэрилин Клаудию Джоли - умрешь от спермотоксикоза.
- Фу.
- Знаю. Истина не всегда шанелем пахнет.
- Так, что мне жениться?
- Сейчас не понял. Есть на ком?
- Этих всегда хватает.
- Ты себя хорошо чувствуешь?
- Нет. И уже давно. Как сам?
- Тем же концом об то же место.
- По домам?
- Спасибо, я здесь заночую.
- Нашу. На последок.
- Давай.
</lj-embed>
  • Current Music
    Двуречье (А Васильев))
  • Tags
*

В завязке

 
Красиво могу три узла повязать. Еще три так себе выходят. Удовлетворительно, но удовольствия не приносят. Такая моя теория, что галстук либо камень на шее, либо второе сердце. Ну не сердце - хотя бы желудочек.
     Кому-то арбуз, а кому-то свиной хрящик. На той шее, что придерживает мою голову никогда не повиснет виндзорский симметричный. А на four-in-hand пускай меня лучше повесят, чтобы я этого уже не видел. Да, это все узлы и да, я человек принципов. Размытых, неточных и ни разу не связанных с чем-нибудь важным. И все так. Но я не расист, аполитичен, сторонник здравого смысла до той поры, пока он не уничтожает всю романтику неожиданного. Так почему не иметь неказистого пунктика по галстукам. 
  Между прочим, многое можно определить по тому, как и на какой узел доморощенные gentlemenсы пришпандорили к себе галстук. Что там говорить кое-что еще не ясно в особенностях отношений причин и следствий человеческого общества, но если бы удалось определить, почему чиновники носят полувиндзор?.. Может быть, если его развязать, по-быстрому и, не отходя от тела, сварганить им, к примеру, простецкого shelby или изящный christensen, то лица их потеряют свою одеревенелость, а в сердца постучится весна? 
   Я всей душой верю, что не человек, но галстук выбирает подходящий ему узел. С другой стороны, не будем отметать гуманизм и оставим за человеком право положить глаз.  Только аккуратней граждане, побольше самоиронии товарищи и не наплевыя на вкус, господа.
  Вот вы, с пузом среднего калибра. Начальник? Святой Андрю, рекомендую. Нет, чтоб вас. Я не торгую иконами. Убиться веником. St' Andrew - галстучный узел для людей твердых, уверенных. С таким узлом не прогибаются, но и не прогибают. Это узел для человека чести.

   Или вы. Яппи, похоже. Делаем карьеру и едим сандвичи. Прошу вас узел-аутотреннинг Victoria. Всего один лишний виток и это уже праздничный prince Albert.  Запомните, такой может соблазнить любую. Не надо только слишком много смотреться в зеркало. Это узел красивый, а не вы.

  Что, скромняга? Пижон? Да вы, я смотрю, не рыба не мясо. Ваш путь - Plattsburgh. Кто-то же должен быть настоящим мужчиной. Не вы, так ваш галстук. Строго, умно. Такой узел говорит: "я знаю мой хозяин жидковат, но дайте ему шанс".

   Глупо открещиваться. Галстуки, узлы - пустое. И все же, хочется изящной простоты и молодцеватой подтянутости. Женщины рядом заслужили немного внимания к нашему внешнему виду, чтобы хотя бы в качестве аксессуара мы имели ценность. Повязывая с утра любимый узел, вдыхая свежемолотый аромат, планируя день, я приближаюсь к образу, которым сам бы мог гордиться. В конце концов, разве это не проекция, образ того, как мы относимся к своему делу, развитию, будущему. Рукопожатия и запонки, поклоны и ранты на туфлях. Для кого-то антикварная нелепость. А для меня, мелочи, с которых начинаются падения и восхождения. 
 
 
*

пересечение пути

    Чтобы понять картинку не надо смотреть видео, не надо читать статью, не надо быть антисемитом или ненавидеть палестинцев. Нужно знать кое-что о жизни в Израиле.

   Представьте себе, что Вы едите по трассе. На заднем сиденье ребенок, рядом жена. За поворотом Вы видите лежащего поперек дороги ребенка. Вы, естественно останавливаетесь, чтобы помочь. Из-за ближайшей скалы выходят пару террористов, и Вы —        а) расстреляны, б) взяты в заложники. Я не зря упомянул о том, что Вы не один. Рискнуть собой? Личный выбор каждого. Рискнуть близкими? Может быть, для кого-то ответ не очевиден...

   Возвращаясь, к картинке хочу сказать только одно, если в Вас, пускай даже за рулем авто, никогда не кидали камни, не судите слишком категорично. Странно. Что-то подобное, но по другому поводу пару тысяч лет назад сказал божий сын и по совместительству сын еврейского плотника — Иисус Христос.

ps весь этот ужас взят с сайта Esquire, которому спасибо за пищу для ума

ps№2 на сайте, под картинкой повешена эта невменяемая кнопка facebooka "мне нравится". когда копировал фото, 100 человек ее нажали. ОДНА СОТНЯ ЧЕЛОВЕК. я чего-то в людях не понимаю. не хочу понимать.
1

Pietra d'inciampo

   Упругой, сильной походкой. Отталкивая от себя мостовую, качая улицу. Дирижер своего дня, Апостол, шел и замечал, как морозно было вокруг. Как солнце использовало последний в году шанс осветить город. Кое-где уже появился ледок. Воздух сам по себе дышал, сковывал движения. И только отчетливее становилось ощущение тепла, которое пряталось под курткой, свитером. Те, кто умел слушать путь, создаваемый с каждым шагом, с каждым ударом сердца, знали, что на дворе стояла особенная погода, особенный день. Петр умел. Он был Апостол.
  До выборов оставалось еще около трех с половиной месяцев по лунно-солнечному календарю, а его уже тошнило от пикетов. Красные, голубые, белые и концептуальные черные стенды хороводами кружили по площадям и прижимались к скользящим толпам. Апостол достал свою identita и протянул сборщику подписей.
- Петр Сименович Кифа, да?
- Да.
- Хорошо, поставьте подпись и дату.
   Петр провел рукой над листом бумаги, и в пустых графах проявились надписи. Пикетчик взглянул на Апостола с уважением, но ничего не сказал. Им обоим было известно, что подпись, полученная таким образом была недействительна. Обоим было все равно.
Кифа двинулся дальше. День больше не казался свежим. Хотелось заснуть и проснуться, когда все закончится, когда все снова погрузится в спокойное тепло. Лето на время предвыборной компании запретили, и включат только после инаугурации.
   Петр свернул в подворотню. Его встретили неожиданные клены. Вытесненные с проспекта напыщенными тополями и жалкими каштанами, они нашли убежище вдоль безымянной аллеи. Прижавшись к коре дерева, Апостол раскурил маленькую трубку. Воспоминания набежали без предупреждения, как всегда.
- Signore?
- Я слушаю, Кифа.
- Sor, Вы держите трон столько лет. Неужели Вам не приходила в голову мысль о...
- О чем, Кифа? Отставке, отдыхе? И кто же сменит меня?
- Немало достойных, но никому кроме рода давидова не покорится народ, sor.
- Запомни, не по родословной, не по достоинству избирается , но по жажде до власти.
- Значит ли это, что божественное начало есть стремление  повелевать?
- Это так.
- Как же найти того, в ком сильнее всего горит огонь господа?
- Избрать одного из многих. И каждый станет вершить судьбу себе и ближнему.
- Как на земле?
- Посмотрим, Кифа. Посмотрим.
 
  Апостол снова поднимался по мостовой. С каждым шагом он опускался глубже по своей памяти. Первые выборы прошли в ауре обновления, дыхания весны. Скорее шутка, чем политика. Место отца занял сын. Время стало доказательством. Дитя человеческое остается божеством лишь до той поры, пока пребывает в роли жертвы, спасителя.  А великий грех людей не меняется и не зависит, не исчезает и не сглаживается. Порочность власти, ее соблазн оказывается слишком велик. 
  Петру припоминались бесчисленные беседы и то, как недоумение обратилось в озлобленность. Все больше непонятного происходило вокруг. Извращенная справедливость и логика подчинения превратились в привычную рутину. Умирала ли так свобода? Этого Апостол не знал. Он каждый день был свидетелем маленькой смерти чьего-нибудь духа, когда отворачивались от несогласного, не заступались за правого. Поистине, блаженными стали ignaro.  И более того, непостижимым образом молчаливо поддерживалось невежество. Среди тысяч народов, один нашел подходящее слово. Абыякавасць. 
  День выбора наступал. Кифа ощущал тревогу, царящую в городе натурально, физически. Беспокойные метания умов вселяли надежду, что пускай не сейчас, не завтра, но во время оно произойдет чудо. Апостол спустился в подвальную кофейню. Пряная вонь ударила в нос. Кроме него в крохотном помещении сидел еще один посетитель. По виду pensatore. Петр сел в углу так, чтобы над головой луч света из окошка под потолком лился на столик. Он решил ждать здесь. Листать книжки и пить, Немедленно погрузившись в caffe corretto и дикую смесь текстов Макиавелли и Пьюзо, Апостол обездвижено замер. Иногда  мысли философа из другого угла кафе, врывались в его сознание. 
  Как смогут сущесва понимать нас? Как жизнь сможет превратится в непонятную надоедливую череду проешествий, декаданс непредвиденных событий? Как задаваемые вопросы могут оказатся важнее восприятия окружающего во всем его бессмысленном многообразии, украденном осознании и ДЕМАСКРИРОВАННОМ настоящем. I don't give a fuck couse I don't give a damn и идет оно на хуй.
  А сейчас искренне... Кто знает, что является или предстает дейтвительным в глазах вселенной? Набивая этот не более чем текст на клавиатуре, я одновременно впускаю кого-то извне в свою цепочку осмысления, свою душу и сомневаюсь, со всей глубиной, на какую способен, в то правильно ли то состояние, которого я достиг благодаря не легализованным средствам. Видит бог, я вынужден возвращаться к каждому слову, чтобы исправить правописание. Это ли ни искренность?
  Как хочется курить. А я ведь даже не курильщик. Поговорим об этом. Отвлечение. Каким образом докатился этот разум до каждого последующего слова, вымученного глотком под градусом. Слушаю движение дома и, одновременно, воспринимаю, еденицы света и звука проникающие сквозь измерения доступные ограниченности.
 
    Элегатно и красиво, победу приподнесли тому, чей страх перед утратой вчерашеного дня был сильней всего. Фарс. Петр возвращался к вратам под уже припекающем солнце. В его душе была слякоть. Почему так? Разве ничего нельзя изменить? Жемчужный силуэт начал вырисовыватся на гаризонте. Ворота не были метафорой. Огромный портал, поддерживаемый колоннами цвета слоновой кости. Каждый божий день они беспрерывно пропускали и людской поток не ослабевал. Столько лет Апостол надзирал врата, что вопрос того, чем он занимался в этой жизни даже не приходил Кифе в голову.Очередные сотни неспеша подплывали к проходу. Были ли эти люди добры, милосердны, скромны не имело значения. В происходящем без сомнений угадывалась система, которая поддерживала сама себя. Вера в способность врат отсеивать семена от плевел питала весь механизм. Спокойно и непредвиденно, Петр понял, что перед ним прообраз всех выборов в истории. Более того, политики и власти. Массы имеют один шанс сделать тот самый, пресловутый выбор. Когда идут или не идут голосовать. Не надо обманывать себя. Нельзя отдать голос за - только против. И в масштабе, это выбор между прошлым и будущем. Белое или черное, но таков факт.
   Апостол почти не заметил, что прошел свое место у врат. Продолжив движение, он впервые по-новому, будто бы снаружи, смотрел на лица людей. Глупцы и мудрецы. Все они были здесь, друзья, враги. Легко улыбаясь, расправив плечи, не заботясь о том, что остовалось за спиной, Петр ускорил свой шаг. Против течения.